Она замолчала, смущенная пристальным взглядом пленного. Потом, преодолев неловкость, решительно сказала:

— Если вы так голодны, идемте со мной.

Тут вмешался я:

— Вам известно, что патрули стреляют в каждого, кто попытается выйти за пределы лагеря?

— А я не убегал из лагеря, — беспечно ответил он. — Я только свернул с дороги.

— Пусть он пойдет со мной, я его накормлю, — настаивала Элисавета. — Пусть не стесняется. Объясните ему.

— Я понимаю, — сказал пленный.

— Тогда идемте!

Она попросила и меня пойти с ней.

Я знаком пригласил его следовать за нами. Он шел позади Элисаветы, неся под мышкой наполненную плодами шапку.

Подойдя к дому, Элисавета предложила нам подождать на скамье. Я сел возле пленного и заговорил с ним. Оказалось, что родом он откуда-то из-под Сплита, отец у него хорват, мать сербка. Он музыкант; был учителем музыки в одной из белградских гимназий. Рассказывая, он то и дело поглядывал на дом. Когда Элисавета показалась в дверях, он поспешно положил ногу на ногу, чтобы спрятать голое колено.

У нее в руках был поднос с едой. Она протянула ему поднос, и он трясущимися руками взял его, но к еде не притронулся. Очевидно, стеснялся есть при нас, боясь показать, как он голоден. Мы поняли, что нам лучше оставить его одного.

— Я могу дать ему кое-что из платья, — сказала Элисавета, когда мы отошли в сторонку и я передал ей свой разговор с сербом.

— И сделаете благое дело. Он наш коллега, учитель.

— Учитель?

— Да, музыкант, учитель музыки.

Это сообщение, по-видимому, поразило ее и тронуло. Она пошла в дом и через несколько минут появилась со свертком в руках. Мы вернулись к нашему гостю. Он уже покончил с едой и теперь сидел, задумавшись.

Персики и виноград были выложены на поднос, грязная рваная шапка скомкана в кулаке. Стало быть, возвратил похищенное.