Элисавета протянула ему сверток.

— Возьмите, — сказала она. — Если вы сумеете еще раз зайти, я постараюсь чем-нибудь помочь вам. А персики возьмите тоже. Зачем вы их высыпали?

Ей следовало бы предупредить его об опасности, которой он подвергался, и вообще, на мой взгляд, незачем было его приглашать, но она не решалась ему сказать, что она жена коменданта, которого он наверняка знал и наверняка ненавидел. К моему удивлению, она повторила, подчеркивая каждое слово:

— Приходите опять в это же время — не позже и не раньше. Когда я одна…

Будто свидание ему назначала.

Он кивнул, глаза его сверкнули, и я увидел, с каким восторгом он следит за каждым ее движением. На прощание она спросила, как его зовут.

— Иво Обретено нич, — сказал он просто.

— Иво — по-нашему Иван, — сказал я.

Тут я заметил, что Элисавета тоже украдкой разглядывает его. У него было узкое лицо, мужественный подбородок и открытый умный лоб. Руки загрубели, но пальцы, как у музыканта, — тонкие, длинные. Мне показалось, что Элисавета во время короткого разговора с ним очень волновалась. Мы уже дошли до каменной ограды, за которой пролегала дорога. Она подала ему на прощанье руку, он быстрым движением взял ее и почтительно поцеловал. Его темные глаза потеплели, он задержал ее руку в своей дольше, чем полагалось, и я видел, что Элисавета не пытается ее отнять. Напротив, ей, очевидно, было приятно это, потому что она улыбнулась ему.

Когда мы остались вдвоем, она попросила меня ничего не говорить полковнику.

— Он ненавидит сербов и рассердится на меня, если узнает, что я помогла этому человеку.

Я обещал.

— Неужели пленным так худо живется? — спросила она.

— Куда хуже. Этот еще неплохо выглядит. Должно быть, пользуется некоторыми привилегиями. Если хотите увидеть их, приходите сюда под вечер, когда они возвращаются по этой дороге в лагерь.