от лица ничего, почитай, не осталось. Говорили, что он плыл по реке этим самымлицом кверху. Короче, выудили его и закопали на берегу. Однако радовался янедолго, потому как вспомнил то, что всегда хорошо знал: утопленник, если онмужчина, лицом кверху плыть ну никак не может, только книзу. И я сообразил, чтоникакой это был не папаша, а вовсе утопленница в мужском платье. И мне сновастало не по себе. Я рассудил так, что рано или поздно, а мой старик объявится,хочу я того или не хочу.

Месяц примерно мы проиграли в разбойников, а потом я ушел изшайки. И другие мальчики тоже. Никого мы не ограбили, никого не убили, однопритворство и больше ничего. Выбегали из леса, налетали на свинопасов или наженщин, которые ехали на рынок в телегах со всякими овощами, да и из тех ниодной к себе не увели. Том Сойер называл свиней «слитками», а репу и прочее«самосветами», и мы забирались в пещеру и хвастались нашими подвигами,рассказывали, сколько народу перебили да на скольких наши метины оставили. Но ячто-то не видел, какая нам от этого прибыль. Как-то раз Том послал одногомальчика бегать по городу с горящей головней, которую Том называл «боевымкличем» (то есть знаком, что разбойникам следует собраться вместе), а послесказал, что получил от своих лазутчиков секретное донесение – дескать, назавтрав Пещерной лощине станет становищем целая орава испанских купцов и богатыхА-рабов, а с ними будет две сотни слонов, да шесть сотен верблюдов, да большетысячи «бьючных» мулов и все они будут нагружены брильянтами, а охраны у нихвсе-то четыре сотни солдат, и стало быть, мы засядем в «секрет», так он сказал,всех их поубиваем и сорвем здоровенный куш. Он велел нам наострить мечи,начистить пистолеты и вообще изготовиться. Он даже на телегу с репой ни разу ненапал, не заставив нас первым делом мечи заострить да пистолеты начистить, хотямечи у нас были из реек и метловищ, а их остри хоть до посинения, ни фига онилучше не станут. Я вообще-то не верил, что нам удастся расколотить такую кучу