На следующий день он напился, пошел к судье Тэтчеру, обругалего по всякому и потребовал, чтобы судья отдал ему деньги, а тот не отдал, ипапаша заявил что отсудит их.

Судья с вдовой сами пошли в суд – просить, чтобы меняотобрали у папаши и отдали кому-нибудь из них на попечение, однако судья у насбыл новый, только что назначенный, и старика моего совсем не знал; он сказал,что судам не следует лезть в такие дела и разрушать семьи, что ему не хочетсяразлучать ребенка с отцом. В общем, пришлось вдове с судьей Тэтчером эту затею оставить.

Папаша до того обрадовался, что прямо места себе не находил.Сказал, что если я не добуду ему денег, так он меня до смерти запорет. Я занялу судьи Тэтчера три доллара, папаша забрал их, напился и чуть не до полуночи колобродилпо всему городу – ругался, орал, вытворял бог знает что и бил в жестянуюсковородку; ну его и упрятали в кутузку, а на следующий день суд засадил еготуда на неделю. Однако папаша сказал, что он доволен, что он своему сынуголова и еще покажет ему, почем фунт лиха.

А когда его из тюрьмы выпустили, новый судья заявил, чтонамерен сделать из него человека. Привел он папашу в свой дом, одел во всечистое, усадил завтракать со своей семьей, и обедать, и ужинать тоже, в общемпринял, что называется, как родного. А после ужина судья долго толковал с нимоб умеренности, так что мой старикан расплакался и сказал, что был дураком, которыйпустил свою жизнь псу под хвост, но уж теперь он начнет жить заново и станетчеловеком, за которого никому краснеть не придется, и надеется, что судьяпоможет ему, не станет смотреть на него свысока. Судья сказал, что готов обнятьего за такие слова и сам расплакался, и жена его тоже; а папаша заявил, чтоникто его раньше не понимал, и судья сказал, что верит этому. Ну, мой старикначал объяснять, что для падшего человека сочувствие – первое дело, а судья сним согласился, и оба они еще немножко поплакали. А когда пришло время спатьложиться, папаша встал, протянул перед собой руку и говорит: