Это был арендатор.

– Проси! – сказал Вадим Петрович приободрившись, но когда хотел переменить положение правой ноги, то чуть не вскрикнул от боли.

Вошел человек, еще молодой, рослый, вроде отставного военного или агента какой-нибудь заграничной фабрики, рыжеватый, с курчавыми волосами и усами, торчавшими вверх, очень старательно одетый. В булавке его светлого галстука блестел брильянт. Свежесть его щек и приятную округлость бритого подбородка сейчас же заметил Стягин.

– Имею честь представиться! – сказал арендатор, остановившись посередине комнаты, и по-военному раскланялся, стукнув сдвинутыми каблуками. – Прошу великодушно извинить – не мог явиться на той неделе, принужден был скоропостижно отлучиться из города.

Говорил он жестко и отчетливо, но не московским говором.

Стягин пригласил его, ослабевшим голосом, присесть к кушетке и пожаловался на свою внезапную болезнь, мешающую ему и теперь съездить в усадьбу.

– Да это несущественно, Вадим Петрович, – заметил арендатор. – Я ваше имение знаю как свои пять пальцев.

– Однако, – возразил Стягин, – мне самому нужно бы освежить…

Он не мог досказать от боли и сделал гримасу.

– Вам нездоровится? – спросил арендатор неискренним тоном.

– Да, вот напасть налетела в этой тошной Москве…

– Припадок подагры?

– Не знаю-с, – ответил Стягин. – И московский хваленый эскулап не сумел еще определить…

Боль отошла. Стягин воспользовался минутами передышки и приступил к деловым переговорам.

– Как только поправлюсь, – начал он, – я побываю в деревне. Вы будете в тех же краях всю осень?

– Обязательно. Уезжаю отсюда дня через два, через три.

– Инвентарь вам известен… Я отдаю, и усадьбу в полное ваше пользование.

– У меня четыре помещичьих дома, – улыбнувшись, возразил арендатор.

– Вы можете отдавать на лето. Усадьба в пяти верстах от железной дороги.