Он застыл, напрягшись в ожидании шторма, но ощутил лишь пустоту. Это уже прошло, подумал Эмилио и вернулся мыслями к гренку. Еще не решаясь говорить без репетиции, он предварительно выстроил это предложение.
- Брат Эдвард, - сказал он наконец, - не будете ли вы столь добры, чтобы разломить хлеб на маленькие куски, а затем оставить меня одного?
- Конечно, сэр, - сказал Эдвард, хлопоча над подносом и расставляя все так, чтобы можно было легко достать.
- Это все было на английском, да?
- Да. Причем на очень хорошем английском, сэр.
- Если я буду путаться, вы мне говорите.
- Конечно, сэр.
Изоляция и пытки часто приводят к подобной дезориентации, к смешению языков. У Эдварда Бера было много опыта по уходу за такими людьми - тела разрушены, души надломлены, психика расшатана. Оценив эту особенную ситуацию и человека, который в нее попал, брат Эдвард как бы надел маску британского дворецкого, вроде бы забавлявшую Сандоса и позволявшую тому сохранять некоторое достоинство во время самых неловких моментов. С Сандосом следовало обращаться аккуратно. Его физическое состояние было столь плачевным, а положение в обществе столь сложным, что хотелось защитить его от воспоминаний о том, скольких друзей он потерял на Ракхате, как быстро их миссия пришла от надежд к краху и каким недавним все это было для него. Будучи сам вдовцом, Эдвард Бер уважал чужое горе.
- В конце концов все наладится, сэр, - сказал Эдвард после того, как раскрошил тост и пододвинул тарелку к Сандосу. - Старайтесь относиться к себе с терпением.
Повернувшись к окну, Эдвард раздвинул шторы, вытянувшись всем своим полным телом. Жена звала его Тедди Бером* [Teddy Bar - медвежонок Тедди (нем.)]. - из любви и потому что сложением он напоминал плюшевого медвежонка.
- Если вам понадобится что-то, - сказал он Сандосу, - я рядом.
Затем Эдвард ушел.
Чтобы прикончить единственный гренок, потребовалось полчаса, и процесс этот был не из приятных; но никто не следил, и Сандос справился. Затем, к своему непреходящему удивлению, он ощутил, что его одолевает вялость, и заснул на солнце, обмякнув в кресле, стоящем возле окна.