Сандос умолк, близкий ктому, чтобы расплакаться, но сдержался и медленно произнес:

- Было бы лучше… если б я слышал… только один язык. Английский подойдет.

- Конечно. Нет проблем. Будем держаться английского, - сказал потрясенный Джон. Никто его не предупредил, что Сандос настолько не в себе. - Я ненадолго, святой отец. Хотел лишь представиться и поглядеть, как ваши дела. Нет нужды спешить с подготовкой к слушаниям. Я уверен, что их можно отложить, пока вы не выздоровеете достаточно, чтобы…

- Чтобы сделать что? - спросил Сандос, впервые посмотрев на Кандотти.

Глубокие морщины на лице, нос с горбинкой и широкие скулы, явно указывавшие на индейских предков, - воплощение стоицизма. Джон Кандоти не мог вообразить этого человека смеющимся.

«Чтобы защищать себя», - собирался ответить Джон. Но это прозвучало бы нехорошо.

- Чтобы объяснить, что произошло.

Тишина внутри резиденции была особенно заметна у окна, откуда доносился нескончаемый городской шум. Женщина по-гречески бранила ребенка. Туристы и репортеры слонялись вокруг, перекрикивая постоянный гул всегдашних ватиканских толп и транспорта. Дабы Вечный Город не развалился на куски, не прекращались ремонтные работы - орали строители, скрежетали машины.

- Мне нечего сказать. - Сандос снова отвернулся. - Я покину Орден.

- Отец Сандос… святой отец, вы ведь не ждете, что Орден позволит вам уйти, так и не получив разъяснений, что же там произошло. Возможно, вам не хочется участвовать в слушаниях, но все, что может произойти здесь, ничто в сравнении с тем, что вам устроят, как только вы выйдете за эту дверь, - сказал Джон. - Если мы поймем произошедшее, то сможем вам помочь. Сделаем это для вас более легким.

Сандос не ответил, но его профиль, четкий на фоне окна, словно бы затвердел.

- Ладно, подумайте, - продолжил Джон. - Я вернусь через несколько дней, когда вы почувствуете себя лучше, да? Вам что-нибудь принести? Я могу с кем-нибудь связаться для вас.