От нее он хотеллишь одного - секса. Косолапая неспособность бедняги перевалить через языковыйбарьер и типично британский страх осложнений  делал его безобидным в сравнениис польскими друзьями Каси, желавшими от нее большего, много большего, чемпросто секс, и умевшими карать  за неподатливость. Она уже привыкла к тому, чтодушу ее разглядывают под множеством углов. Мужчины, вознамерившиеся открытьсмысл жизни, резким тоном требовали, стоило ей на миг отвести взгляд, немедлязамереть по стойке «смирно»; женщины проделывали то же самое, успевая вдобавокбрать на заметку каждый сантиметр лишнего жира на ее бедрах, темные круги подглазами, только что завершенный  нервозный разговор за закрытой дверью. Друзьянашаривали вену в ее сердце, искали методу, которая позволит привести Касю внужный им вид - вливание, переливание,откачка. Никто не способен был устоять против искушения прибрать ее к рукам. Аэтому англичанину только и требовалось что заснуть с ней рядом - или на ней. Чего уж проще.

Один из тех, ктоходил за пивом, расспрашивал ее, пытаясь укрепить свою веру в то, чтокапитализм обратил Польшу в страну ничем не лучшую Англии. Речь шла о разделениина имущих и неимущих: как и многие на Западе, он томился чем-то вроденостальгии по коммунизму, по системе, которой сам и не нюхал.

- Да, в Польше сейчас худо, если ты не оченьбогат, - соглашалась Кася. Ее тянуло всон, а бессмысленные, шаблонные ответы никаких усилий не требовали. - Люди стоят перед витринами, разглядываютвещи, которые им не по карману. Для них это все равно что музейные экспонаты…хотя нет, что-то вроде кино. Большой голливудский фильм.

- Ух ты! Но это же чистый капитализм,правильно?

- Правильно, -