— Пойдешь.
Сказав это, проклятый сид как-то странно дернул пальцами... и меня скрючило. Все тело словно защемило огромной пружиной ... которая еще и начала сжиматься. Боли пока что не было, только сильное неудобство — но что-то мне подсказывало, что за этим тоже не заржавеет.
— Видишь ли, странный уродец, у каждой гильдии энгахов есть такая вещь, как паралич Слова, — встал надо мной Джемулан. — Ты используешь наше Слово — а значит, ты наш с потрохами. Я могу заставить тебя ползать на брюхе, могу изуродовать до полной неузнаваемости... а могу убить. Поэтому ты сейчас поднимешься и пойдешь со мной. Или будет еще больнее.
Я почувствовал злобу. Какого черта этот напыщенный урод является сюда и ведет себя так, словно я ему по жизни задолжал? Какого черта он сплющивает меня своим колдунством, хотя я ему ничего плохого не сделал? Мне все сильнее хотелось вцепиться ему в горло.
И вот тогда во мне начала подниматься волна бешенства. Дикой, неконтролируемой ярости — той самой, что вырывалась из меня всеразрушающей силой во время битв с Пазузу и эль Кориано. Я тогда испытал страшный, непередаваемый приступ ненависти... и во мне что-то пробудилось. Понятия не имею, что это такое, но мне оно совсем не нравится.
— Патрон, прекрати... — жалобно бормотал Рабан. — Патрон, прекрати... Патрон, пожалуйста...
За минувшие четыре месяца эти приступы давали о себе знать несколько раз—всегда, когда я встречался с кемто, вызывавшим особо сильную неприязнь. Например, с тем огром, которого я застал за обгладыванием детских косточек... или вампиршей, которую я застукал в бассейне, наполненном кровью... Торквемада в этих случаях даже не успевал приступить к работе — я в считанные секунды размазывал наших «клиентов» до состояния жидкости. Вот князь Круду не вызвал у меня особой антипатии — вполне приличный мужик для кровососа, — поэтому внутри меня ничего не пробудилось.
Зато теперь...
— Беги, идиот... — прохрипел я, с трудом пытаясь сдержаться. Еще немного, и меня прорвет. Из меня выплеснется... не знаю, что именно, но точно ничего хорошего.