Толя!— наконец заговорил Вова.

Что?

Сядь ближе... Ещё ближе... Ты знаешь, о чём я думаю?— прошептал Вова прямо в ухо товарищу.

Не знаю.

Честное пионерское!— торжественно прошептал Толя и прижался к Вове.

Давай убежим!

Как только откроют вагоны, мы и удерём.

А если нас поймают?

Надо, чтоб не поймали... Спрячемся, а, когда поезд уйдёт, побежим по линии назад, домой...

А из вагона-то как выбраться?— допытывался Толя.

Не знаю. Пока ещё не знаю,— почти сердито сказал Вова и замолчал.

Толя подумал, что уйти будет очень-очень трудно, но ничего не сказал, чтобы не расхолаживать товарища. В самом деле, о чём же им сейчас и думать, как не о побеге? Ловя взглядом солнечного зайчика, пробившегося сквозь решётку окна, Толя мечтал: «Хорошо бы, поезд остановился ночью где-нибудь в глухом месте, а ещё лучше, если бы произошло крушение. Тогда-то мы бы удрали...»

На остановке широкая дверь теплушки открылась, и перед ребятами предстал высокий и тонкий, как жердь, человек с рябым лицом.

Дерюгин! Монтёр!— прошептал Вова и, покраснев от бессильного гнева, стиснул Толино плечо.— Это он за мамой приходил!

Эй, заморыши!— крикнул Дерюгин.— Жратву получать!

принёсших оцинкованный бак с чёрной жидкостью и ящик с хлебом. Мухи облепили тонкие куски чёрного сырого хлеба.

«Как на помойке!»— с отвращением подумал Вова.

Дети, измученные жаждой, зазвенели кружками, котелками, бутылками. Полицейский черпал полулитровой меркой мутную жижу и выдавал каждому по куску хлеба. Жижица называлась «кофе». Тёплая, с каким-то непонятным запахом, горьковатая, она вызывала тошноту.

Я не хочу кофе!— вызывающе сказал Вова, когда очередь дошла до него.

— Следующий,— гаркнул полицейский и вылил порцию Вовы другому мальчику.