Получив свою порцию, Толя озлобленно буркнул: Собак лучше кормят...

—И Собака такое есть не будет,— откликнулся кто-то в другом углу вагона.

Гады!— произнёс третий тихим, но твёрдым голосом.

Вова положил ломтик хлеба на узелок и вернулся к двери.

Ласково светило солнце. Совсем близко зеленели высокие ветвистые липы. Вдали расстилался ярко-зелёный, приветливый ковёр полей. Вова по-настоящему ощутил дыхание тёплого, душистого воздуха. Ему мучительно захотелось сейчас же, сию минуту, выпрыгнуть из вагона и убежать в поле.

Вова,— тихо произнёс Толя, притрагиваясь к его плечу,— смотри, как там хорошо, в степи.

Хорошо...— грустно подтвердил Вова.

Можно сходить до ветру?— вдруг спросил Вова у полицейского, подошедшего к вагону.

Куда?— нахмурился тот.

До ветру, понимаете? — повторил он, и голос его дрогнул.

Конечно же, Дерюгин прекрасно понимает Вову, но просто издевается, переспрашивая.

Сидеть!— рявкнул полицейский.

У меня живот болит!— солгал Вова.

Сидеть! Сказано сидеть — и сиди!— Дерюгин кричал, хотя Вова стоял рядом с ним. Все поняли, что полицейский хочет выслужиться перед конвоиром.

Но конвоир равнодушно покуривал, ни на что не обращая внимания. Он ни разу не взглянул ни на ребят, ни на полицейского. Вова глядел на него и думал с ненавистью: «Чугунный!» Когда закончилась раздача пищи, тяжёлая дверь заскрипела.

стукнула металлическая щеколда, и в теплушке опять стало темно, душно и тихо.

Вова и Толя, грустные и подавленные, отошли в свой угол. К ним подсел черноглазый мальчик, который при посадке помог Вове взобраться в вагон.

Не уйти,— сказал он тихо, как будто продолжая разговор Толи и Вовы, начатый до остановки.

Что?— переспросил Вова.

Я говорю, из вагона, пожалуй, не удрать.

Они разговорились.

Вот приедем на место, тогда, может, и удерём. Верьте, я не подведу... Меня зовут Жора,— сказал черноглазый, вспомнив, что новые приятели не знают, как его звать.