рафинированной
красотой
придворных
франтов:
суровые
черты
лица,
волевой,
мужественный
подбородок, из-под черных бровей проницательно
смотрели серые глаза. Два рубца на лице скорее
придавали ему выразительность, чем портили его. Один
шел от линии волос и обрывался на левой скуле, другой
проходил по правой щеке. И тот, и другой —
напоминание о его отчаянной храбрости, как, впрочем, и
те многочисленные шрамы, которые покрывали его
могучее тело; везде, где бы он ни появился, он
становился центром притяжения для женщин.
4
К тому моменту, когда дверь сзади скрипнула,
терпение его было на исходе, а потому он даже не
повернулся. Прошло какое-то время, и густой, сочный
смех нарушил тишину.
—
Ах, Эндрю, Эндрю! Ты на меня зол, как я
посмотрю. Неужели поздний час так плохо на тебя
влияет? До сих пор до меня доходили прямо
противоположные утверждения.
Эндрю обернулся. Бесконечно уважая Джеффри
Спэрроу, он не мог долго на него сердиться.
Фамилия
Джеффри1
как
нельзя
лучше
соответствовала его облику. Худой, с носиком-клювом,
нависавшим над тонкой линией рта, он и двигался-то
как птица, резко и как бы пугливо. Но острый взгляд его
желтоватых глаз свидетельствовал, что в тщедушном
теле живет блестящий и острый ум.
—
Негодяй, — улыбнулся Эндрю. — Ну, говори,
какой очередной подвох ты мне приготовил? Нельзя
было дождаться дня?
—
Дорогой друг, днем ты будешь уже далеко
отсюда!
—
Далеко отсюда? Куда же ты собираешься меня
отправить?
—
В Шотландию, — последовал негромкий ответ.