– А то, что отвык я от них, отразговоров, не связанных с музыкой или починкой инструментов. Поживи одна,вроде меня, так и забудешь, как люди разговаривают.

Он подергал себя за усы, за один,потом за другой, пригладил оба костяшками пальцев. И наконец, сказал:

– Джозефина Ривера, у тебявозникало когда-нибудь чувство, будто кто-то идет рядом с тобой – стоит лишьчуть повернуть голову и вот он? Но только, когда оборачиваешься, никогошенькитам нет. Ощущала когда-нибудь такое?

Джой кивнула.

– Вроде как кто-то смотрит натебя, а ты его не видишь?

– Примерно так, – согласился ДжонПапас. – И может, похоже еще на то, что смотришь-то ты сама, смотришь начто-либо, оно здесь, прямо через улицу, но только ты видишь маленький егокусочек, а целого – никогда. Такое с тобой бывает?

– Думаю, да, – медленно ответилаДжой. – Абуэлита – моя бабушка, – когда я была совсем маленькой, повторяла, чтоесли достаточно быстро повернуть голову, то можно заглянуть себе в ухо.Примерно на это похоже.

Джон Папас приобрел вдруг видсовсем усталый, отсутствующий.

– Ага, – сказал он. – Ладно, тыпросто держи глаза открытыми, вот и все.

Он снова потер усы, сунул ящик смонетами под мышку и повернулся, чтобы уйти в мастерскую.

– Этот юноша. Индиго, – сказалаДжой.

Джон Папас остановился, необорачиваясь.

– Ничего не имею сказать. Идидомой, я нынче закроюсь пораньше, такое у меня настроение. До свидания.

– Ладно, – сказала Джой. – Досвидания.

Голос ее звучал тонко, обиженно иона злилась на себя за это. Она шагнула к старику, собираясь спросить: «Хотитея завтра приду?» – и замерла, потому что снова вернулась музыка…

…теперь далекая, толькопочему-то во времени, а не в пространстве, звук, обладающий запахом, зеленым исмуглым, запахом яблок, и больших, нагретых солнцем перьев. Мелодия парит ипросит и вдруг падает вниз, будто бумажный змей, то близкая, как мое дыхание,то настолько далекая, что мне приходится вслушиваться кожей,  не ушами. Гдеэто, где? Я должна попасть туда.