Главный повар громоздился над ними– хмельной, надменный, педантичный и страшно довольный собой.

Поварята, сгрудившись вкруг бочки,пьяно покачивались, лица их ловили и отпускали свет, лившийся сквозь пробитоепод потолком окно, – они тоже, хоть и на помутненный лад, были собою довольны.Многократное эхо беспричинного, судя по всему, вопля главного повара стихло, ивсе, кто стоял у бочки неровным кружком, яро затопали ногами и восторженнозавизжали, ибо увидели, как размытый сумрак, окутавший огромную, парящую надними голову, сгущается в бессмысленную улыбку. Никогда еще не дозволялось имтак вольничать в присутствии их повелителя, и теперь они норовили превзойтиодин другого в проявлениях фамильярности, доселе неслыханной. Они наперебойстарались завоевать благосклонность главного повара, изо всех сил выкликая егоимя. Они норовили поймать его взгляд. Все они очень устали, всех их тяжкомутило от выпитого и от жары, но неистовая жизнь еще бушевала в них, питаясьзапасами замутненной выпитым нервной энергии. Во всех, кроме одного юноши свысоко поднятыми плечьми, хранившего на протяжении всей этой сцены угрюмоемолчание. Он ненавидел возвышавшуюся над ним фигуру и презирал своихсобратьев-поварят. Он стоял, прислонясь к утопавшему в тени боку колонны,укрывшей его от глаз главного повара.

Даже в такой день сцена этапривела господина Флэя в раздражение. Хотя теоретически он все это одобрял, напрактике подобный спектакль оказался ему неприятен. Господин Флэй помнил, что спервой же встречи со Свелтером он и повар мгновенно прониклись друг к другунеприязнью, которая в дальнейшем лишь растравлялась все пуще. Свелтерараздражало даже присутствие в его кухне костлявой, разболтанной фигуры личногослуги графа Сепулькгравия, и единственным, что отчасти умеряло раздражение,была возможность поупражняться на счет господина Флэя в остроумии, коим Свелтерего превосходил.