— Не дурите, — отмахнулся Чагин. — Вы же догадливы… Да, я остаюсь в России.

— А мне что тогда прикажете? — совсем растерявшись, пролепетал я.

— У вас старики в Риме, и вы у них теперь единственный сын. — Он аккуратно завернул в платок все посторонние патроны. — Это — один приказ. А второй… не приказ, конечно. — Взгляд его смягчился. — Просто обещайте мне выполнить мою последнюю волю.

Я сдался, меня мутило. От страха, от рома, от всего — от ослепительной ясности снега и неба.

— Даю вам слово…

Чагин достал от сердца плотно заклеенный пакет из пергамента и, протянув мне, сказал:

— Николай Аристархович, окажите любезность: в Риме, как обустроитесь, найдите возможность передать это Т-ской Екатерине Глебовне. Дайте объявление… пусть она сама вас найдет. В этом пакете, чтоб вы знали…

— Господин полковник… — крикнул я ему, как утопающий — человеку, стоящему на берегу спиной…

— Не перебивайте. В этом пакете — двадцать червонцев. Полагаю, теперь она может очень нуждаться. Мой долг и прочее. Передайте, очень вас прошу. Неспроста же Господь послал мне спутника, стремящегося в Рим во что бы то ни стало.

Все, что мог я сказать ему:

— Слово дворянина.

Как это прекрасно прозвучало в уссурийской тайге!

— …Если буду жив, — сдуру добавил я, и пафос сразу пропал.

Однако пепельное от щетины лицо Чагина осветилось отеческой улыбкой.

— Вот я и даю вам повод выжить, а не рисковать по пустякам. Вы ведь благородный человек, слово держать станете…

Именно это самое «слово» вдруг разом укрепило меня, изгнало страх, полковник успел изучить мою душу. Но я его атаковал:

— Вся эта сцена, полковник, чересчур красива.