— Но, согласитесь, красиво кончить жизненную драму — тоже не безделица… Радзевич на вашем месте согласился бы с такой постановкой дела.

Чагину не удалось сбить меня с толку.

— Это грех, наконец, — обличил я его.

— Учтено, — отрезал полковник и, приставив револьвер барабаном к плечу, прокатил его до обшлага. — Знаете, что такое?

— Видеть — не видел, а слышать — слышал, — в том же тоне ответил я. — «Русская рулетка».

— Именно… — кивнул Чагин. — Значит, не самоубийство, а игра. А на игру и суд иной. Смысл лишь в том, чтобы сыграть в нее до конца.

— Вы кого сейчас хотите обмануть, полковник? — Я смело шагнул к нему. — Отдайте мне ваш револьвер.

— Ат-ставить, вольноопределяющийся Арапов! — прорычал полковник.

Я отшатнулся. Дуло глядело мне прямо в лоб.

— И немедленно оставьте меня одного! — сверкнул он стальным взглядом. — По пьесе Радзевича, ваш выход на сцену — через пять минут! Уйдите, говорю вам.

Я растерянно огляделся:

— Куда?

— Куда угодно… — был приказ. — Вон за елку.

Я повиновался и побрел, утопая по колено и выше. Тени стволов рябили в глазах. Г олова слегка кружилась. Потом я заставил себя остановиться и с легкой мыслью «пусть стреляет, не страшно» повернулся к нему.

Полковник же отводил коней в сторону, потом своего привязал к ленчику моего мерина… Закончив, он посмотрел на меня и постоял, опустив руки. Иней на башлыке белым кольцом окружал его голову.

— Николай Аристархович, — дружески обратился он ко мне издалека, — простите мне все…

Нельзя было разрушить жанр в эту минуту — грех:

— Прощаю вам, Аристарх Иванович, все, что властен простить. И вы мне тоже отпустите…

— Бог простит, Николай Аристархович, — выдыхал он, — и прошу вас, оставьте меня на месте, не трогайте. Я всю жизнь не мог терпеть ям и чтобы лицо закрывало.