— Обещаю, господин полковник, — твердо пообещал я.

— А теперь прощайте, Коля… — и вправду отпустил он меня.

— Прощайте, Аристарх Иванович, — смирился и я.

— Идите куда шли.

Я достиг указанной им ели, скрылся, как мог, за стволом.

— И еще прошу вас, — донесся уже из непостижимого далека голос Чагина, — не смущайте меня, не подглядывайте.

— Не буду! — крикнул я через прощание, с этого света.

За елкой мне вспомнилось, как играл в прятки с отцом… вот он ищет… уже рядом… сейчас найдет… Теперь подступали слезы, а вовсе не радостный страх, какой только и мог быть в ту счастливую пору.

Я прижался лбом к шершавой коре, стиснул зубы. По-новогоднему, по-рождественски пахло хвоей.

И вдруг я услышал шепот Чагина, который никак не должен был слышать. Казалось, он подошел и шепчет рядом.

— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…

Раздался звонкий щелчок. Фыркнули кони. В чистейшем и звонком воздухе казалось, что все рядом — и Чагин, и кони…

Вечность проходила стремительно.

— …Отврати лице Твое от грех моих… — ровно правил он пятидесятый псалом.

Щелкнуло опять — у меня в ушах зазвенело.

Я до боли втиснулся лбом в колкую еловую кору, не вытерпел, запечатал уши ладонями.

Все равно все было слышно, как на последнем суде:

— …сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит…

Ударило гулко, как с небосвода — и свет померк. Словно в комнате, обильно освещенной лампами, лопнула вдруг, погасла одна — темней не стало, но поблекло, на все упал сероватый оттенок.

Я невольно подождал нового щелчка. Потом сказал себе, как мог, громко:

— Пора!

Я вышел. Чагин неподвижно сидел в сугробе, чуть склонив голову вбок, одна рука лежала на колене, другая упала в снег.

— Аристарх Иванович! — шепотом позвал я его и заплакал.