Ночь прошла спокойно. Но едва первые лучи южного рассвета проникли в полуоткрытое окно Акселя, он проснулся. И, сонно уткнувшись носом в подушку, поймал себя на каком-то странном ритмичном похмыкивании. Он даже чуть-чуть водил кончиком носа по подушке, чтобы поймать в полусне этот приятный, всё время ускользающий от сознания ритм.

(Может, и стоило бы передать примерещившуюся Акселю мелодию нотами, но я надеюсь, что ты, читатель, как и я, не отбывал срок в музыкальной школе, и нот не знаешь. Попробуем изобрести что-нибудь поновей и получше — к примеру, нашу собственную «ХМ-ХМ-звукопись», где ускорение ритма передаётся отсутствием дефисов, заметные паузы — с помощью тире, а сверхдлинные…наверное, многоточием! Теперь представь себе невидимую, но быструю и очень умелую гитару, и у нас с тобой получится примерно вот что: «Хм-хм — хм-хм…хмхмхмхм-хмхм…хмхмхмхмхмхмхм-хмхм…хмхмхмхм-хмхм!» Но если тебе моё изобретение сложно, напой взамен любую другую приятную мелодию — это она и будет).

Окончательно проснувшись, Аксель в одних плавках выскочил из постели, зашлёпал босыми ногами к окну и осторожно, не отдёргивая цветастой шторы, выглянул наружу. Его окончательно не проснувшимся ещё глазам предстало удивительное зрелище!

Выше упоминалось, что из акселева окна открывался вид на внутренний дворик, пока ещё погружённый в тень и прохладу. Так вот, сейчас это был уже не просто дворик — это была сцена, а ещё точнее — танцплощадка. И отплясывал на ней не кто иной, как уже известный нам Жоан — в расшитой стеклярусом безрукавке и шортах, тёмной широкополой испанской шляпе и, как ни странно, в лаковых чёрных туфлях.