Хупер отвернулся.

– Эдмунд, ты очень невежливо ведешь себя с нашим гостем.

– Ты же сам сказал, он тут дома. Выходит, какой же он гость?

«Наверно, надо бы его ударить, – думал Джозеф Хупер, – чтоб не смел разговаривать со мной в таком тоне, наверное, не следует ему все позволять, спускать дерзости. Не нравится мне его высокомерная мина. Необходимо себя с ним поставить». Но он знал, что ничего не выйдет. Он упустил момент, теперь поздно. «Да, – он думал, – избегал ошибок отца, а нагородил собственных».

Жена – та знала к нему подход и вот умерла и не оставила указаний. Все она виновата.

Он вышел из комнаты.

Хупер дотошно пририсовал еще два кружочка к их треугольному скопищу в правом углу карты. Он их закрашивал медленно, медленно, высунув кончик языка и бурно дыша на бумагу. Так рисуют только совсем маленькие дети. Потом он встал и пошел вниз.

– Пошли со мной.

– Куда?

– Увидишь.

Он нашел Киншоу в теплице. Тот тыкал палочкой в горшки с геранью. Было ужасно жарко.

– Пошли.

– А если я не хочу?

– Все равно пошли, папа велел. И не дубась по гераням, накроют – влетит.

– А я и не дубасил.

– Ничего подобного, я видел, и смотри – вон лепестки на полу валяются.

– Это они опадают. Сами.

Солнце сквозь стекло било в лицо Киншоу. Шея у него уже загорела, стала красная. Но в теплице ему понравилось. Пахло старыми, сухими листьями и краской, пузырившейся на сломанной зеленой скамейке под ярким лучом. И везде полно паутины. Сюда, наверное, никто не ходил.

Хупер ждал у открытой двери. Он знал, что Киншоу вряд ли посмеет его не послушаться.

– А, вдвоем отправились поместье осматривать. – И миссис Хелина Киншоу появилась в дверях. На лице у нее были написаны все те же оживленье и надежда, что и при въезде в «Уорингс». Все чудно, только бы не упустить своего счастья. То есть нам всем, конечно, будет очень-очень хорошо.