Пока Тэрвиллу не надоело, он заставлял его прыгать еще, еще, а отец Тэрвилла и отец Киншоу смотрели, и смеялись, и отворачивались, и ничего не видели, не понимали, Киншоу все нырял и все боялся, он нырял потому, что ему было страшно и стыдно, что страшно.

И вот теперь придется идти в рощу или даже в лес. Он вздохнул и поглядел в окно, на скучный газон. Он думал: «Хоть бы он ушел, хоть бы ушел».

Хупер ушел вдруг, хлопнув дверью и не сказав больше ни слова. Киншоу долго смотрел в окно. Он думал: «Все мы ездим по новым местам, гадким местам, не нашим. Хочу обратно в школу».

Тут ничего нельзя было поделать.

Хупер пошел на чердак. Как только ему в голову пришла новая мысль, он ужасно обрадовался, хотя сам поразился, он никогда еще такого не делал. Вообще он даже не представлял себе, какая это красота, когда под боком Киншоу и надо все время придумывать, что бы для него подстроить.

Чердаки тянулись в ряд под узкими, низкими сводами, как катакомбы. Все было свалено в кучи и покрыто густой пылью. Один раз, еще до приезда Киншоу, он провел тут целый вечер и присмотрел сундук, набитый осколками камней всякого цвета и вида. Прекрасные камни. Лежало тут и дедушкино добро: фонарики, банки, сачки – все, с чем полагается ловить мотыльков. Сачки сгнили. Они пахли странно.

Вещь, за которой он пришел сейчас, была на последнем чердаке, на полу. Он видел ее вчера, когда искал альбом с марками. Солнце било в большие окна, пускало пыль в пляс и чертило на полу непонятные узоры. Все пахло старым, и сухим, и нагретым. Он столкнул с места картонку, и громадный паук, неуклюжий, серо-зеленый, прыснул и побежал по газетным стопкам. Хупер подумал было его поймать. Но их ловить – одна морока, и они вечно дохнут. Он бы взял паука попугать Киншоу, но сейчас он затеял кое-что получше. Он подальше отпихнул картонку, и пыль взвилась столбом, так что он расчихался. Потом он нагнулся и осторожно поднял вещь, за которой пришел. Он думал, она тоже развалится, как мотылек в Красной комнате. Но с нее только посыпалась пыль. Он ее обтер. Она была большая. И старая, наверно. Хупер чуть не отступился: вдруг ему самому стало страшно, Он держал ее подальше от себя. Потом он нашел ящик со старыми, рваными рубашками, вытащил одну и завернул в нее свою добычу. Материя пахла тоже как-то чудно. Он ушел с чердака.