Киншоу лежал совсем тихо, он не закричал, даже не охнул. У него пересохло в горле от страха, но голова работала: он знал, кто принес чучело, он знал, что Хупер стоит под дверью и, наверное, заметил свет. Хупер захотел, чтоб он испугался, заорал, заплакал, звал бы маму. À он не станет. Зачем? Тут ничего, ничего нельзя поделать. Киншоу не решался дернуть ногой и столкнуть жуткую птицу на пол, с глаз долой, чтоб не сидела тут, не давила ему на бедро. Ведь если шелохнуться, она, чего доброго, повалится не так, вперед, еще ближе. Он ни за что не дотронется до нее рукой.

Хупер все ждал, подслушивал. Надо выключить свет. Наконец, он нажал на выключатель. Но отдернуть руку боялся. Он лежал, крепко зажмурясь, с невыносимой болью в мочевом пузыре. Он боялся, что нальет в постель. Лучше б умереть. Лучше б Хупер умер. Но ничего, ничего нельзя было поделать. Наконец, к утру он задремал.

Когда он проснулся, как раз только пробило шесть. Ворона оказалась еще менее настоящей и еще громадней. Он ждал, что вот раззявится клюв, и он увидит красную изнанку, и она взмоет и будет падать на него, метить в глаза. Он думал: «Глупости, глупости, просто глупая, несчастная птица». Он глубоко вздохнул, а потом зажмурился и выкатился из постели на пол. И побежал. Он долго сидел в уборной. Дом молчал.

Он не знал, что с ней делать, как от нее избавиться. Теперь, при дневном свете, он и вовсе не мог до нее дотронуться, а говорить про нее он тоже никому не хотел. Так она, значит, и останется на полу у кровати, и лежать ей из ночи в ночь, пока миссис Боуленд не придет убирать.

Но, когда он вернулся, ворона исчезла.

Хупер отнес птицу обратно на чердак. Он знал, что Киншоу ночью проснулся, зажег лампу – и все: из комнаты не донеслось ни звука, Потом свет снова погас. И ничего не было слышно. В конце концов Хупер тихонько пошел к себе в комнату. Он весь закоченел в коридоре.