Мирослава Драбкова выглядела очень рассерженной. Мелки оказались сломанными, потому как Богоушек на них ерзал, а свитер был перемазан.

— Так, Богоушек, — сказала учительница, — в следующий раз не сваливай ни на кого вину, а рисуй. Что относится ко всем, то относится и к тебе. Если сегодня не успеешь закончить рисунок, я тебе не позволю взять его домой, и получишь единицу!

Мирослава еще погрозила Богоушеку и ушла.

Богоушек расплакался и начал быстро рисовать. Я шепнул Ченде, что Руженка правильная девчонка.

На другой день рисунок Богоушека висел в стенгазете. Учительница назвала его просто ужасающим: никакое это не озерцо с лебедем, а чемодан в океане. Под рисунком стояла большая красная единица.

После школы мы пригласили Руженку на мороженое, а Алеш сказал:

— Интересно, до чего можно ошибиться. Девчонка ведь, а, гляди-ка, с характером.

А Мирек предложил называть Руженку Маугли, раз она отныне одной с нами крови, и сказал, что в нашей крови должно гореть желание придумать справедливое возмездие Богоушеку.

— С чего это Маугли? — возразил Ченда. — Мне как раз ее имя нравится.

И покраснел. Он, наверное, думал, что мы начнем смеяться. Но никто не смеялся, а Алеш пошел заказать еще одну порцию мороженого.

А потом Руженка сказала, что ей пора домой, я предложил ее проводить, потому что мы в Голешовицах у себя дома, а она тут новенькая.

И опять никто из ребят не смеялся, думаю, они порядком мне завидовали.

Сначала мы шли молча, потом Руженка сказала:

— Ты какой-то неразговорчивый. Всегда так молчишь?.. А теперь почему ты смеешься, Боржик?

Я объяснил, что смеюсь потому, что все мои сложности возникают как раз из-за того, что я далеко не молчаливый, но это долго объяснять, никакой дороги не хватит.

Руженка заметила, что это неважно: она вовсе не торопится домой, а я спросил, где она живет.