— Явился! А я уж думала, совсем пропал. Спасибо, Федька сказал... От чужих людей узнала. Я и баню... и обед — вот он. Да тебе, видно, не к спеху!

— Ну ладно, — мягко сказал Митрич, — не сердись. Задержался, полями шел... Здравствуй.

Но Марина не слушала. Крикнула зло, словно выплеснула давнюю обиду:

— Или дорогу домой забыл?! Я — ладно... А сын-то у тебя есть? Или нет?! Видно, в шалаше удобнее... Уху варишь! — заплакала, схватила фартук — и вон из избы.

Митрич бросился за ней:

— Марина! Да ты в уме?

Марина остановилась, посмотрела на Митрича дикими, в слезах, глазами, крикнула истошно:

— Они там от колхозного молока с жиру бесятся! Я вот им прически попорчу! — и через сад убежала в поле.

«Вот тебе и Федька... — подумал Митрич. — Подковал сосед на обе ноги».

Вышел в сени. Пусто. Нет никого. Сын, Андрейка, наверное, в поле.

Вернулся Митрич в избу, снял пиджак, разулся и босиком направился через сад к бане. Отворил дверь. Пахнуло жаром. Митрич набрал воды в ковш, плеснул на камни. Горячие клубы пара ударили в лицо, заполнили баню.

Вот ты и дома, Митрич!

Жалел Митрич, что сына не застал. Соскучился. Ну-ка ты, целый год не видались.

Да разве Андрейка усидит в избе!

Андрейка привел пару коней на клеверище, запряг в косилку и принялся косить клевер. Лошади ходят ходко, мотают головами, хлещут хвостами, отгоняя оводов. Полдень. Над полем тянет сухой, горячий ветер. Скошенный клевер усеян лиловыми цветами, стелется за машиной ярким ковром. В густой траве до обеда не высохла росяная сырость, от нее веет прохладой. Андрейка крепко держит в руках вожжи и покрикивает на лошадей:

— Поторапливайтесь, голуби!

Солнце палит — терпенья нет. Андрейка без рубахи, спину напекло, стала румяная, как морковь. Когда Андрейка прошел три круга, на подводах приехали за травой доярки, а с ними и Митрич с Алешкой. Алешка всегда так: лишь только загонят коров в загородку, прибегает помогать Андрейке. Вот и сейчас: подбежал к косилке, остановил лошадей.