и стекла переулков дребезжат. Когда-нибудь и нас засыпет пепел. Так я хотел бы в этот бедный час приехать на окраину в трамвае, войти в твой дом, и если через сотни лет придет отряд раскапывать наш город, то я хотел бы, чтоб меня нашли оставшимся навек в твоих объятьях, засыпанного новою золой. Ноябрь 1962

Исаак и Авраам

М. Б.

«Идем, Исак. Чего ты встал? Идем». «Сейчас иду». — Ответ средь веток мокрых ныряет под ночным густым дождем, как быстрый плот — туда, где гаснет окрик. По-русски Исаак теряет звук. Ни тень его, ни дух (стрела в излете) не ропщут против буквы вместо двух в пустых устах (в его последней плоти). Другой здесь нет — пойди ищи-свищи. И этой также — капли, крошки, малость. Исак вообще огарок той свечи, что всеми Исааком прежде звалась. И звук вернуть возможно — лишь крича: «Исак! Исак!» — и это справа, слева: «Исак! Исак!» — и в тот же миг свеча колеблет ствол, и пламя рвется к небу. Совсем иное дело — Авраам. Холмы, кусты, врагов, друзей составить в одну толпу, кладбища, ветки, храм — и всех потом к нему воззвать заставить — ответа им не будет. Будто слух от мозга заслонился стенкой красной с тех пор, как он утратил гласный звук и странно изменился шум согласной. От сих потерь он, вместо града стрел,