С ладонью сходен, сходен с сотней рук. (Со всею плотью — нет в нем только речи, но тот же рост, но тот же мир вокруг). Весною в нем повсюду свечи, свечи. «Идем скорей». — «Постой». — «Идем». — «Сейчас». «Идем, не стой», — (под шапку, как под крышу). «Давай скорей», — (упрятать каждый глаз). «Идем быстрей. Пошли». — «Сейчас». — «Не слышу». Он схож с гнездом, во тьму его птенцы, взмахнув крылом зеленым, мчат по свету. Он с кровью схож — она во все концы стремит свой бег (хоть в нем возврата нету). Но больше он всего не с телом схож, а схож с душой, с ее путями всеми. Движенье в них, в них точно та же дрожь. Смыкаются они, а что в их сени? Смыкаются и вновь спешат назад. Пресечь они друг друга здесь не могут. Мешаются в ночи, вблизи скользят. Изогнуты суставы, лист изогнут. Смыкаются и тотчас вспять спешат, ныряют в темноту, в пространство, в голость, а те, кто жаждет прочь — тотчас трещат и падают — и вот он, хворост, хворост. И вновь над ними ветер мчит свистя. Оставшиеся — вмиг — за первой веткой склоняются назад, шурша, хрустя, гонимые в клубок пружиной некой. Все жаждет жизни в этом царстве чувств: как облик их, с кустом пустынным схожий, колеблет ветер здесь не темный куст, но жизни вид, по всей земле прохожий. Не только облик (чувств) — должно быть, весь огромный мир — грубей, обширней, тоньше, стократ сильней (пышней) — столпился здесь. «Эй, Исаак. Чего ты встал? Идем же». Кто? Куст. Что? Куст. В нем больше нет корней.