У Рогова в пальцах дрожь. Зачем-то хранит за иконой В зазубринках финский нож. Читает церковные книги; В углах тараканы шуршат. В киотах угодников лики Темны, как его душа. Ждёт Рогов чего-то. Но мимо За сроками сроки идут. А тут ещё сняли Трофима И отдали сразу под суд… Парнишка русоволосый, В холщовых штанах, босиком По единоличной полоске Идёт за вертлявым плужком. Туман под лучами косыми, Редея, в ложбине ползёт, В чистой скатёрке сыну Завтрак Татьяна несёт. Спешит, скользя по дорожке: «Проголодался, поди?» Кофта на ней в горошек, Со сборками на груди. То лес впереди, то поляна С болотом гнилым в кустах, Но где не топтала Татьяна Тропинок в здешних местах! Не где-нибудь, здесь невзгоды Её застигали не раз. Замужества горькие годы Тенью легли у глаз. Помнит, как в лучшем наряде За шумным столом она Сидела с Трофимом рядом, Счастьем своим смущена. Но после, лицом темнея, Счастья напрасно ждала: Оно не пошло за нею От свадебного стола. Хочет вспомнить Татьяна, Слегка замедляя шаг, Трофима не грубым, не пьяным, И… не может никак. Идёт она между кедров. Воздух ещё сыроват. На горку взошла, и ветром Наполнились рукава. За горкою в утренней сини, Где тропка пошла на большак, Татьяне открылся осинник, Черёмухи полный овраг. Уже долетает до слуха: «Но-но, шевелись!» Бороздой