Он говорит: ладно, пора заканчивать, я уже почти что не существую,

Так — последние капли, черный сгусток сердца, красные нитки.

Мы, говорит, ещё побеседуем, мама, я ещё приду к тебе не родиться,

Истекать кровью, плакать, проситься, биться,

Клясться, что я бы смог тебе пригодиться,

Плакать, просить помочь мне освободиться.

Где-то в двадцатых числах приду к тебе повидаться.

* * *

Молочный брат молочную сестру

щипает за молочное предплечье,

да так, что остаётся желтячок, –

помарка масла на молочном супе,

нечёткое родимое пятно,

единое на весь состав детсада.

Кто наших лет, тот нам молочный брат:

мы вскормлены одной молочной кухней.

О чём ты, Саш, какая "Пепси-кола".

Какая Родина, какое, ты чего.

* * *

Подлетает и смотрит: у этого тоже на рукаве нашивка,

не разобрать, какая.

Подлетает, а тот улыбается и вот так рукою:

"Юрочка, прилетай ещё, помни: люблю, жалею".

А этот к нему подлетает и пялится в иллюминатор, а тот смеётся.

А этот, конечно, пялится, не оторваться.

А тот ему думает: "Бедный Юрочка, я тебя не выдам,

никому не стану рассказывать, что я тебя видел, –

ни Петру, ни Павлу, ни Сенечке, ни Андрюше, –

никому, короче, из наших.

И они мне, конечно, такие: "Даёшь, папаша, –

если он и вправду летал, чего ж ты его не видел?"

А я не гордый, Юрочка, я тебя не выдам.

Не хочу пугать своих мальчиков, весь этот нежный выводок.

Приходи своим ходом, Юрочка, становись в очередь, загляни после.

Я вообще гостей люблю, а у меня редко гости.

Не забывай, короче, свидимся, будет здорово".

А этот такой: Скоро?

А тот: Типун тебе на язык, Юрочка, не говори такого.