В следующий вторник я снова застала бабушку Эю в ангаре. Она взгромоздила все свои старые работы на ящики из-под фруктов, повернув их лицом к стене. Ей нужны были новые холсты. Только одна картина была развернута передом: та, над которой она работала в последний раз. Я подошла поближе рассмотреть ее подробно. Это напоминало лунный пейзаж. Или марсианский. Странные серые холмики в форме атомного гриба на фоне невероятно бирюзового моря. В небе парили мелкие белые точки. Чайки?

— Картина закончена? — спросила я.

— М-м-м. Возможно.

Она даже не оторвала глаз от работы. Она возилась с огромным холстом, сшитым из четырех. Он держался на грубой деревянной раме, которая слегка кренилась. Она была такая высокая, что бабушка Эя не доставала кистью до верхнего края.

— Придется положить ее на землю. Помоги мне.

Передвинув несколько ведер, мы положили гигантскую картину на пол, покрытый редкой травой. Пока на ней были только пятна на бирюзово-зеленом фоне. Картина не внушала мне никаких чувств: она не была ни красивой, ни уродливой.

Бабушка пристроилась на полу у холста и принялась осторожно и довольно неуклюже полировать его, поправляя стыки между кое-как сшитыми кусками. В такой позе — на коленях, со сгорбленной спиной, в белом платье, которое жмет в боках, и согнутыми ногами — бабушка казалась очень толстой. Я никогда не считала бабушку толстой. Пышной, да, крепкой и пухленькой, но не толстухой. Сейчас она напоминала слона.

— Что это за пятна? — рискнула спросить я.

— Пока не знаю.

— Ты сама не знаешь, что рисуешь?

— Не совсем. Я это узнаю постепенно. Будь добра, передай мне баночки с краской. Поставь их вот сюда на пол.

Я послушно вытаскивала из коробки банку за банкой и расставляла их на земляном утоптанном полу.

— Ты запачкаешь платье, бабушка, — заметила я.