— Я очень аккуратно.

— А банку с кисточками тоже сюда поставить?

— Конечно.

Она снова принялась за работу, не обращая на меня никакого внимания.

Я уселась по-турецки рядом и принялась наблюдать за ней.

Белоснежная коса, чуть поредевшая с тех пор, как я видела ее в последний раз, змеится по спине. Летнее платье с короткими рукавами. Руки в нем такие круглые, будто локтей нет вообще. Вместо запястий — широкие мускулистые бревнышки. А кисти! Две лопаты с короткими толстыми пальцами, которые еле-еле удерживали тонкую кисточку. Ногти грубые и квадратные.

Я перевела взгляд на ноги. Они были ужасны: огромные, как у слона, с сероватой чешуйчатой кожей. Грудь тоже пополнела, а спина совсем сгорбилась и была похожа на круглый холмик. Наверное, все дело в этой позе, бабушка ведь никогда не была горбатой. Казалось, у нее совсем маленькая головка — маленькая головка на морщинистой длинной и худой шее. И сморщенное лицо с мешками под глазами и тяжелыми веками. У меня сжалось сердце.

Я была ошеломлена состоянием бабушки и потянулась ее обнять.

От неожиданности бабушка чуть не упала.

— Эй-эй!

Она выронила кисть, чтобы прижать меня покрепче. Я почувствовала ее пряное дыхание, и этот знакомый запах меня успокоил. Все встало на свои места.

— А теперь пойдем прогуляемся. Что скажешь? — улыбнулась она. — Я настоящая эгоистка: рисую, а ты тут ждешь. Просто последнее время я как будто чувствую острую необходимость поскорей закончить это, — она показала на картину.

— Бабушка, ты правда не знаешь, что из этого получится?

Она засмеялась:

— Ну да. У меня нет четкого плана. Я работаю по минутному вдохновению.

— У художников так всегда?

— Не знаю. У меня это так. Все равно что гнаться за призрачным видением. Ты не можешь описать его словами. Поэтому приходится рисовать. Но на сегодня хватит. Помоги мне встать.