— Бабушка, ты хорошо себя чувствуешь? — спросила я, отодвигаясь от нее.

— Что ты сказала?

Я повторила громче:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Лучше некуда.

Она спокойно улыбалась. Она не кривила душой, просто чтобы меня успокоить. Я еще больше растерялась: как она могла хорошо себя чувствовать, если у нее веки опухли так, что глаза под ними казались еще меньше, а ее роскошная коса превратилась в жалкую макаронину? Я видела на ее голове огромные проплешины бронзового цвета.

Как начать разговор, чтобы не обидеть ее? Как сказать ей, что она ужасно выглядит и старится на глазах? До сих пор мне никогда не приходилось повторять ей что-то дважды — неужели она еще и глохнет?

— Пойди взгляни на мои картины, — с ходу предложила она. — Мне не терпится услышать, что ты о них думаешь.

Мы пошли в ангар. Теперь все полотна были перерисованы. От ангелов-козлят и сирен не осталось и следа. На новых картинах было изображено более или менее одно и то же: расплывчатый морской пейзаж со скалами в виде грибов, торчащими из бирюзовой воды. Скалы были покрыты серо-зеленой низкой растительностью.

Я никогда не видела ничего подобного. Самая большая картина — та, что на четырех сшитых вместе холстах, — стала похожа на остальные: суровый лунный пейзаж. Рисунок был нечетким: темные гладкие и округлые массы громоздились под все тем же грибом. Что это?

Я обернулась, чтобы задать ей этот вопрос, и заметила, что на полу что-то валяется. Это был надгрызенный кочан капусты. Что он здесь делает? Бабушка проследила за моим взглядом, увидела капусту и ничего не сказала.

Я подавила желание поднять ее и перевела взгляд на картины.

— Теперь ты знаешь, что нарисовала? — осторожно спросила я.

— Что?

— Ты знаешь, что изображают твои картины?