Пока он, ослабев, не отрывает Небесной влагой напоенный рот… Он сладостью ей губы обжигает, Но жажда их все яростнее жжет. Они, друзья и недруги желанья, Вновь падают на землю без дыханья. Теперь желанье, жертвой завладев, Ее, как хищник, жадно пожирает… Ее уста — как воин, впавший в гнев, Его уста — как пленник, замирают. Она их пьет как коршун, груб и дик, Пока не осушает весь родник. Она в слепом неистовстве бушует, Вдруг ощутив всю сладость грабежа, В ней страсть с безумством ярости ликует, Лицо горит, вся кровь кипит… Дрожа, Она в забвенье отшвырнула разум, И стыд, и честь — все умолкает разом. В объятьях цепких, слаб и распален, Как ставшая ручною в клетке птица, Иль как олень, что бегом утомлен, Иль как дитя, что ласке покорится, Он ей сдается, не вступая в бой, А ей желанен счастья миг любой! Малейшему давленью уступает Застывший воск, когда огнем нагрет, Отвага никаких преград не знает, Особенно в любви границ ей нет… И страсть не отступает боязливо, Чем цель трудней, тем яростней порывы. Ей не пришлось бы нектар губ впивать, Смутись она его суровым взором… С шипами вместе розу надо рвать, Влюбленный должен быть глухим к укорам. Будь красота под тысячей замков, Любовь пробьется к ней в конце концов. Ей жалость отпустить его внушает, Несчастный молит дать ему уйти… И вот она его освобождает И даже говорит ему: «Прости!» Хоть луком Купидона и клянется,