То медлит, то опять летит быстрей… Так пьяный ум, бессвязный, бестолковый, Все видит, ничего не уловив, За все берясь и тотчас вновь забыв. Вот в чаще утомленный пес ютится, И где хозяин — он сказать бы рад, Другой все раны зализать стремится: Прекрасный способ, если в ране яд! А вот и третий, изнуренный боем… Она к нему, но он встречает воем. Когда замолк его зловещий вой, Бредет еще один, угрюмый, черный, Терзает душу визг его глухой… А с ним другие, кончив бой упорный, Пушистые хвосты влачат в пыли: Почти все псы уж кровью истекли. Всегда и всюду смертные страшатся Любых видений, знамений, чудес… В них как бы откровения таятся, В них узнают пророчества небес. Так в ней от страха сердце замирает, И к Смерти жалобно она взывает. «О злой тиран, — так Смерть она зовет, Любви разлучник, мерзостный и тощий! Зачем ты душишь красоты восход, Угрюмый призрак, ненавистной мощью? Всю красоту свою, пока дышал, Он розе и фиалке отдавал. Ужель умрет он? Чтобы ты сразила Такую красоту? Не может быть… А впрочем, что же? С той же страшной силой Ты наугад, вслепую можешь бить! Ты в старость метишь, но стрелою звонкой Ты мимо цели в грудь разишь ребенка. Заране это зная, словом он Отбил бы натиск беспощадной силы, Враг людям с незапамятных времен, Ты не сорняк, а ты цветок сгубила. Он с золотой стрелой Любви шутил, Но Смерти черный лук его сразил. Ужель ты слезы пьешь, властитель горя?