Присутствие на подоконнике посудины с телами таинственных муравьев-иноземцев будоражило Кольшу до самозабвения. Катерина уже знала, что теперь он за весь день не попросит есть и ни разу не взглянет на ходики, чтобы определиться в своем бытие. На его впалом лице, поросшем редким, по-иночески чернявым очесом, проступила та его возбужденная улыбка с двойными складками на щеках, которая всякий раз появлялась и не сходила часами, когда он загорался внезапным интересом.
- Это сколь времени прошло, пока полено к нам на хутор попало, размышлял вслух Кольша, прохаживаясь у окна. - Потому и сгнило, что небось долго в пачке лежало. У нас на Ветлуге, бывало, по два, по три года лесины не тронуты. В иные осеня месяцами морось висела. Грибы чуть ли не на крыше растут. Как тут бревну не затрухляветь? Да потом еще сплавом гонят. Подгнившая береза первая идет на дно. Но в дровяном плоту ее вяжут в един пакет с другими породами, и держится она за чужой счет. А сплав аж с Вохмы, потом в Ветлугу, а там и в Волгу. А Волга - она велика!
Улучив момент, Катерина вошла в горницу с Кольшиными шапкой и телогрейкой:
- Сходи-ка поколи напиленное, печь запалим.
- Волга - это махина! По ней можно плыть аж до самых арбузов...
- Ладно, потом, потом, - не давала ходу Катерина, запихивая Кольшины руки в рукава. - День на убыль пошел, а мы еще не топили, не варили...
- Ага, ага... - соглашался Кольша, надевая свою старенькую кроличью шапку задом наперед.
Печь долго не занималась сырыми дровами, Катерина торчком ставила свеженарубленные полешки вокруг вялого огнища, понамучила дымом глаза, но в конце концов раззадорила пламя: печь, бабахая, будто патронами, лизнула рыжим языком забитое дымом устье, и вдруг высветилось изнутри, сразу воспламенившись всеми подсохшими дровяными концами.
Катерина замелькала рогачами, выставляя к огню все, что могло принять воду, - чугунки, горшки, молочные крынки.