И хором подпевали все вокруг, Тогда садился Пушкин мимо кресла, Раскидывал ручонки коромыслом, Закатывался солнышком под койку, Распьяные глаза швырял на небо И слушал эту Апассионату Не-ру-ко-твор-ну-ю!!! И отдавался бешено нирване, Как всякая болящая, живая, Гвоздями не добитая душонка — Пропитая, пролитая на скатерть, По простыням размазанная всуе, Занюханная ватными ноздрями, Изрезанная кухонным пинцетом В бурлачьи лямки — верная душа, Что до сих пор хранит на самом донце Какого-то собачьего поэта, Расхристанного в стельку разгильдяя, Что слушает, храпя, Пассионату — На том конце тончайших проводков.
ПРОГУЛКИ С ТЕРЦЕМ Окуджаве с Пушкиным нельзя. Можно лишь Синявскому да Терцу. Чу! Ливреи отворяют дверцу — И на ветер, бантами скользя, На стези своя выходит Пушкин! Славный малый! Душечка! Пацан! Он выходит на прогулку сам, А Синявский с Терцем ждут поодаль… И идут все трое в ресторан, Принимают внутрь водку с перцем И гуляют с нею по дворам. И двоятся, вишь, Синявский с Терцем. И пока поэт не слишком пьян, Спровоцируй гения на честность: "Кто ж приносит нам небезызвестность?" — "Публика — Царица Обезьян."
ПУШКИН И ГОГОЛЬ А Гоголь требовал сюжетов, — А Пушкин должен был ему, Но он над Гоголем смеялся И нес ему какой-то бред. А Гоголь говорил приватно: "Над кем смеетесь, милый Пушкин!" Потом поил его мадерой И думал, кутаясь в шинель: