Счет подобных проделок волка над дядюшкой-лисом.

Но… умолчу я о них. Будь Рейнеке здесь самолично,

Лучше б себя защитил он. Впрочем, король благородный,

Милостивый повелитель, одно я осмелюсь отметить:

Слышали все вы, как Изегрим речью неумной унизил

Честь супруги-волчихи, с которой ему надлежало,

Хоть бы ценой своей жизни, снять даже тень подозренья!

Лет уже семь или больше минуло с тех пор, как мой дядя

Верное сердце свое посвятил — я сказал бы — прекрасной

Фрау Гирмунде-волчихе. На плясках ночных это было.

Изегрим сам находился, как мне говорили, в отлучке.

Дядину страсть принимала волчиха вполне благосклонно.

Что ж вам еще? От нее вы ни разу не слышали жалоб.

Да, жива, невредима! Зачем же он шум поднимает?

Будь он умней, то, конечно, молчал бы: себя же позорит…

Дальше, — сказал барсук, — начинается сказка про зайца!

Пустопорожняя сплетня! Ужели не вправе учитель

Строго наказывать школьников за невниманье и леность?

Коль не пороть мальчуганов, прощать баловство или грубость,

Как же, позвольте спросить, молодежь мы тогда воспитаем?..

Вакерлос плакался тоже: зимой-де колбаски кусочек

Он потерял! Но об этом уж лучше б скорбел втихомолку!

Слышали все вы: колбаска ворована. Как ты нажился,

Так и лишился!.. И кто упрекнуть бы отважился дядю

В том, что украденный клад отобрал он у вора

Знатным и власть имущим особам, как вы, не мешало б

Строже быть, беспощаднее, — стать для воров устрашеньем.

Стоило б дядю простить, если б он и повесил воришку!

Но самосуд он отверг, уважая особу монарха,

Ибо смертная казнь — это лишь королевское право.

Ах, благодарностью дядя мой все-таки мало утешен,

Как бы он ни был и правым и твердым в борьбе с преступленьем!

Кто же, скажите, с тех пор, как объявлен был мир королевский,