ряд восторгов и агоний,

упоение погоней

и конечный мертвый час

перед гаснущим огнем;

остаются нам пустоты,

безнадежные оплоты,

где мы с мертвыми живем.

Мы пристанище для жен;

та приходит и другая,

пьесою пренебрегая;

в перерыве свет зажжен,

подтвердив, что, кроме бед,

нет наряда и убора,

и для женщины опора

кровь другого в цвете лет.

Дети, дети, как назвать

каждого, кто в нас внедрился

и при этом умудрился

вне судьбы существовать.

31

ВНУТРЕННИЙ ПОРТРЕТ

Разве силою мечты

я тебя вернуть сумею?

Больше прежнего моею

все равно не станешь ты.

Но ты не ускользнула

от моего огня,

пока не потонула

в крови ты у меня.

Родиться мне опять

неужто неприлично,

чтобы тебя вторично

чуть меньше потерять?

32

Былого не поймаешь

не вспомнишь, не прочтешь;

ты лишь воспринимаешь

ладонь свою, чертеж,

где линии, где складки

изжитого плато;

в твоей руке загадки,

твоя рука - ничто.

33

Возвышенное - лад,

вернее, полоса,

ведущая назад,

быть может, в небеса.

Искусства нам сулят

прощанье в смертный час,

а музыка - лишь взгляд

последний наш на нас.

34

Есть пристань там, где далеко до дна;

пристанище бывает или кокон,

где столько окон,

что остальная жизнь твоя видна.

Есть семена, питомцы высоты,

окрылены дыханьем вешней бури,

чтобы в лазури

увидел ты грядущие цветы.

Есть жизни, чья всегдашняя примета

при каждом взлете тайный гнет,

пока в соблазнах света

небытие тебя не зачеркнет.

35

Не грустно ли твоим глазам смежаться?