И дед негромко, не спеша Сказал: — Ну вот, теперь, кажись, все дома, Кажись, оттаяла душа. Он шёл деревней вдоль дороги, Был крепок шаг, но не тяжёл. И бабка маялась в тревоге: — Кабы до девок не пошёл. Сидела старая у дома, К сухим глазам прижав ладонь. А дед принёс огонь черёмух, Пускай не яркий, но — огонь. И в мире не было милее Той соловьиной высоты. И старая, от счастья млея, Уткнулась в мокрые цветы. Всё было так и не иначе. В тиши тонули голоса: — Да ты, никак, старуха, плачешь? — Да что ты, старый, то ж роса. Дремали на коленях руки. И сладко думалось о том, Что вот и дети есть, и внуки, И соловей вернулся в дом. Но всё не вечно в мире этом, Что говорить, закон таков. Роса с черёмуховых веток Оплакивает стариков. Но вновь озвучены осины, Кусты черёмух и ручьи. Опять, опять по всей России Поют ночами соловьи. И мы — в который раз! — с любимой Уходим с дедова крыльца, Чтоб в мире голубого дыма Услышать прежнего певца. (Он так, бывало, рассыпался! Аж закипал черёмух вал.) Но соловей Не отозвался. Видать, не перезимовал.

«Дождь уходящий…»

Дождь уходящий Радуга затмила.