На сокровища не бросив взгляда,

Нищий отвернулся и молчал,

Головой лишь грустно покачал

И шепнул: «Мне ничего не надо».

Но готовы слезы из очей

Хлынуть, губы у него дрожали,

Как порой у маленьких детей

От обиды жгучей и печали…

Он в последний раз с мольбой взглянул

И тихонько вышел от султана…

Трубный звук и топот, гром и гул,

Уж готовы к битве оба стана.

«Бог и Магомет, Его пророк!» —

Мусульмане с верой восклицали,

И с такой же верой: «С нами Бог!» —

Паладины грозно отвечали.

В жизни первый раз он одинок

Меж людьми. И, скорбный и безмолвный,

Он уходит на морской песок,

Где шумят в пустыне только волны.

Пал на землю, волю дав слезам,

Поднял взор к далеким небесам:

«Господи, они не понимают!» —

Шепчет, жгучей жалостью объят;

Но ему лишь волны отвечают,

Только волны синие шумят…

II

Возвратясь из Африки далекой

К берегам Италии родной,

Шел Франциск в печали одинокой

Меж скалами горною тропой.

Там, в лазури утренней сияя,

Ярче снега, — посреди камней

Обнаженных, ворковала стая

Белокрылых, нежных голубей.

И сказал он, подойдя к подножью

Этих гор, раздумием объят:

«Если люди слушать не хотят,

Пусть же внемлют птицы слову Божью!»

И меж них он радостный стоял:

Всех животных в простоте сердечной,

Как детей одной природы вечной,

Братьями и сестрами он звал.

«Сестры-птицы, мир да будет с вами!» —

Так он начал проповедь, и вдруг

Все затихло. На земле рядами,

Слушая, сидят они вокруг.