Унылъ престольный градъ, Москва главу склонила,              Печаль ея лице, какъ нощь прiосѣнила;    155          Вселилась въ сердце грусть и жалоба въ уста,              Тоскуютъ вкругъ нея прекрасныя мѣста;              Унынье, разтрепавъ власы, по граду ходитъ;              Потупивъ очи внизъ, въ отчаянье приводитъ,              Бiетъ себя во грудь, рѣками слезы льетъ;    160          На стогнахъ торжества, въ домахъ отрады нѣтъ;              Въ дубравахъ стонъ и плачь, печаль въ долинахъ злачныхъ;              Во градѣ скопища, не слышно пѣсней брачныхъ;              Все въ ризу облеклось тоски и сиротства,              Единый слышенъ вопль во храмахъ Божества.    165          Грызомая внутри болѣзнью всеминутной,              Казалася Москва водѣ подобна мутной,              Которая, лишась движенья и прохладъ,              Тускнѣетъ, портится и зараждаетъ ядъ.              Народъ отчаянный, гонимый, утомленный,    170          Какъ будто въ Этнѣ огнь внезапно возпаленный,              Лѣсистые холмы, густыя древеса,              Съ поверхности горы бросаетъ въ небеса,              Народъ возволновалъ! Тогда при буйствѣ яромъ,              Отъ искры наглый бунтъ великимъ сталъ пожаромъ;    175          По стогнамъ разлился, на торжищахъ горитъ,              И заревы Москва плачевныхъ слѣдствiй зритъ.              Противу злыхъ вельможъ мятежники возстали,              Которы строгости Царевы подгнѣтали,              Которы душу въ немъ старались возмущать,