Весы этого двухчашного мира – создатель – сам же свое творенье.

Призрак моей половины в латах держится за беззащитную половину

И упирается, хватаясь за стены коридора, ведущего к смерти.

Судьба из луковки стрелкой выталкивает весну.

Пеструю, как веретено: это время болевых усилий

В мире пробивающихся лепестков,

А пряжа ее – и соки и кровь, и пузырьки и хвоинки…

Все это от корней, кормящих сосну, человека вздымает как гору,

Выращивает его из почти ничего – из недр голых.

Такова судьба призрака – сначала чудеса разбрызганы, 

Картина картин – это мой выкованный пером фантом,

Прорастает сквозь голубые колокольчики и медные колокола 

Человек, эфемерный, словно листва,

                                                 и бронзовый, словно бессмертие,

Смешивая зыбкую розу строк с ритмом мужского движенья.

Я создаю двойственное чудо стиха и себя.

Это начало взрослости (за которой неминуема гибель), 

Башня – это судьба, на которую надо влезть, но она без опоры.

Пока стоит, но карабкаться надо выше и выше. 

Самая естественная смерть – карабкаться без остановки,

И я, – человек, вампир, не имеющий тени, 

Вол работаюший,  дьявол воображенья в спазмах молчанья.

Обычная закономерность: чем выше, тем ближе к концу…

Образы карабкаются по деревьям, льются как сок по туннелям.

Ну что опасней зеленых шагов?  А где-то предшественник.

Я со своей деревянной пчелой, со стихами, в терновом венце,

Внутри стеклянной виноградины я, а со мной 

И лепестки строк, и улитка мысли.

Мы слабы – все мужество растрепалось, и жизни на волоске…

Путешествие по часовой стрелке из гавани символов.