Эта вода – наш последний путь: вскоре придут иные, 

Те, незнакомые, которых приветствуют лепестки моих роз 

На террасе туберкулезного санатория  шепча «прощайте»…

И мы отплываем, уступая пристань прибывшим с моря.

2.  

Карабкаются строки на силосную башню, а там

12 ветров встречают облачный белый призрак.

Оседланные луга, –  их загоняют в холмистый загон –

Видят они всё: и то, как спотыкается белка,

И то, как заяц или улитка, шатаясь, ходит вокруг цветка,

И ссору ветров с деревьями на винтовых ветровых ступенях.

Когда они спрыгивают вниз – оседает пыль,

Но сыплется густо и непрерывно смертельный гравий.

Водяная дорога – путь белых медведей, котиков и макрелей. 

И строки спешат вдоль длинной артерии моря, 

Слепые лица поворачивая к врагу,

А мертвое слово без всадника – к стенке канала... 

(Смерть – инструмент, чтобы взрезать глаз во всю  длину,

Отмычка, отвертка, отвинчивающая гроб,

Твоя могила – и  в пупке, и в соске, и… где?

Ноздри под маской хлороформа творят кровавый

Набор скальпелей… Похороны с антисептикой

Прочь отгоняют черный патруль

Твоих чудовищных офицеров и распавшуюся армию,

Пономарь-часовой с гарнизоном чертополоха,

Петух на навозной куче кукареканьем Лазаря воскресит,

Всё – суета  сует! Пусть этот прах тебя тщится спасти

На волшебной  почве, вырастив строки из ничего) 

Когда стихи тонут, вдали заливаются колокола,

Ныряльщик – звон его колокола льется по шпилю пены. 

Вот еще одна звонкая ступенька в мертвое море.

Ныряльщикам этим аплодируют так, что закачается