Но мертвый холод все бьется, бьется В костях, как пойманная мышь. Кто от креста не отвернется Тот будет голоден и наг. А неба черного широкий бак Морозом мрамора в лицо мне дышет.

21 декабря 1920

М.

«Руки ломай. Не поможет…»

 Руки ломай. Не поможет. И на душе темнота. Из'язвленным белком слепого Смотрит ночь на меня. Этот белок, будто стены Мокрой и липкой тюрьмы. Что же мне делать над трупом Шумно зеленой реки? Руки ломай. Не поможет. Хруст отгоревших костей. Вечер. Широкое небо. Люди. Луна. Паруса.

1919 февраль

М.

«Вот она — темная повесть…»

 Вот она — темная повесть Продавшего раны Господни. Теплая, липкая совесть, Точно белье исподнее, Оставленное в предбаннике. Вот она — темная повесть, Горестной горечи горсть. На красной ниточке челюсть, Качаясь, как трупик детский, Просится к совести в гости Сквозь кровь, мускулы, кость. И душные розы в мертвецкой Живою молитвой пылая Во всем своем праведном блеске Костлявую повесть читают.

1918 ноябрь

М.

«Шерстяные иглы смерти…»

 Шерстяные иглы смерти Щекочат разбухший мозг. Целая Азия — верите — Мечется стадом коз. Желтое, душное солнце


3 из 10