Патлатая, баулы вперевес, Малой — на локте, старший — при подоле, Невидяще, задохнуто, темно, Опаздывая, плача, проклиная… Беги! Остановить не суждено. До пропасти. До счастия. До края. ЮДИФЬ И ОЛОФЕРН Дымы над крышкй, Медная Луна, Шатаясь, плачет надо мною… О! Голова моя отягчена Висящей бронзой, бахромою Аквамаринов, серьги близко плеч Мотаются, и шуба жжет мехами… Я — воздух жгу, я — зарево, я — печь, Я — пламя: меж румянами, духами… Трамвайный блеск, парадов звон и чад, Голодные театры лавок, И рынки, где монетами гремят И где лимон рублевый сладок, Моста бензинного чугунный козий рог Над ледокольною невестиной рекою, А за рекой — чертог, что дикий стог, Разметанный неистовой рукою… Он весь в снегу горит, Там Олоферн Пирует, ложкою неся икру из миски Фарфоровой — ко рту, чернее скверн, А тот, прислужник, кланяется низко… А тот, лакейчик, — ишь, сломался он, Гляди-ка, хрустнет льстивая хребтина!.. Ну что ж, народ. Ты погрузился в сон, Тебе равно: веревка… гильотина… Так. Я пойду. Под шубой — дедов меч. В лицо мне ветер зимние монеты, Слепя, швыряет. Сотней синих свеч Над черепицей — звезды и планеты. Не женщина, не воин и не зверь, Я — резкий свет на острие дыханья. Я знаю все. Вот так — ударю дверь. Так — взором погружу во прозябанье Телохранителей. Так — локтем отведу Ту стражу, что последняя, в покои… Он спит, Тиран. Его губа в меду.