Сгорбившись — в черном: Траурный плат — до монашеских век, Смотрит упорно… Я узнаю тебя. О! Не в свечах, Что зажигала, И не в алмазных и скорбных стихах, Что бормотала Над умирающей дочерью, — не В сытных обедах Для бедноты, — не в посмертном огне — Пеплом по следу За крематорием лагерным, — Ты!.. Баба, живая… Матерь Мария, опричь красоты Жизнь проживаю, — Вот и сподобилась, вот я и зрю Щек темных голод… Что ж Ты пришла сюда, встречь январю, В гибнущий город?.. Там, во Париже, на узкой Лурмель, Запах картошки Питерской, — а за иконой — метель — Охтинской кошкой… Там, в Равенсбрюке. Где казнь — это быт, Благость для тела, — Варит рука и знаменье творит — Делает дело… Что же сюда Ты, в раскосый вертеп, В склад магазинный, Где вперемешку — смарагды, и хлеб, И дух бензинный?!.. Где в ополовнике чистых небес — Варево Ада: Девки-колибри, торговец, что бес, Стыдное стадо?! Матерь Мария, да то — Вавилон! Все здесь прогнило До сердцевины, до млечных пелен, — Ты уловила?.. Ты угадала, куда Ты пришла Из запределья — Молимся в храме, где сырость и мгла, В срамном приделе… — Вижу, все вижу, родная моя. Глотки да крикнут! Очи да зрят!.. Но в ночи бытия Обры изникнут, Вижу, свидетельствую: то конец. Одр деревянный. Бражница мать. Доходяга отец. Сын окаянный. Музыка — волком бежит по степи,