Невольный мученик забытого завета,

Ты искупил его, стал жертвой, и за это

Отказано в земле, где рос ты и грешил.

При взгляде на тебя, на куклу в балагане,

Меня от жалости и нежности к тебе

Стошнило памятью о собственной судьбе

И горлом хлынуло мое воспоминанье.

Я вспомнил воронье, мой бедный побратим,

И хищные клевки в усердьи неизменном,

А недоклеванное в пищу шло гиенам,

Чтоб голод утолить, но он неутолим.

Дремотных парусов качались опахала,

И радовался мир безоблачному дню,

И знал один лишь я, что душу хороню,

А в сердце ночь росла и кровью набухала.

На острове любви не скрасили цветы

Удавку двойника, лишенного могилы.

Вот дух и плоть мои. Пошли мне, Боже, силы

На наготу свою глядеть без тошноты.

ЛЕБЕДЬ

I

Андромаха, я помню твой плач по герою,

Но забыть ли, как жалкую нить ручейка

Нарекла Симоэнтом, оплакавшим Трою[3],

И слезами насытила вдовья тоска!

Он отмыл мою память от суетной пены,

И, пройдя Каррусель[4], я пойму наконец,

Что Париж не вернется (меняются стены,

Как ни грустно, быстрей наших бренных сердец).

Вспоминая бараков линялые краски,

Снова вижу тряпье за оконным стеклом

И зеленые лужи в расплесканной ряске,

И куски капителей, пошедших на слом.

Здесь когда-то зверинец ютился проездом.

Поутру, когда Труд покидает постель

И в безветрии дворники к темным подъездам

По булыжнику гонят сухую метель,

Там из клетки вдруг вырвался лебедь однажды.

Посреди мостовой, не щадя своих сил,

В пересохшей пыли обезумев от жажды,

Перепонками лапок он камни скоблил.

Благородные крылья купая в отбросах

И злорадное синее небо кляня,

"Затопи все на свете!" - молил он о грозах.