роза красная в волосах. мне даже глянуть на лиличку боязно, не то, чтоб ладони лобзать. она шагает по каждой площади, как по красной. каблук трещит. была бы иная, жилось бы проще мне: семечки, сырники, щи... а у лилички нежность руки проклятая – пол-луны таращусь в окно и вою. трахея забита кляпами – глубочайшая из всех нор. тосковать, в каждой рюмке спиртово плавиться: кто ласкает ее – гадать. а она – и умница, и красавица, строптива не по годам. стоп, машина! я – под колеса бревенчато, но великоват для авто. не лечится эта зараза, не лечится. ни в этой жизни, ни в той. а у лилички брови вразлет по-летнему, и арбат истоптан до дыр. в кистях грабастаю два билетика, глотать мешает кадык. я бросался здороваться с незнакомками, драться с мальчиками в «пежо» – она не пришла. циферблатик комкался. револьвер эрекцией жег. и потом, коробок черепной разламывая, пуля видела наперед: не пришла на садовое? это не главное. на похороны-то придет. вот и памятник. двух штанин бессилие, в мерополитене – бюст. а у лилички платье синее-синее. до сих пор ослепнуть боюсь. 2001/02/06

Reinкарнация

запирает крылатку на десять висячих замков, и выходит в каналы с намерением утопиться он болезненно стар, что спасает от злых языков, но отнюдь не способствует смелости броситься с пирса. а в прохладных каютах матросов терзают цинга