и тоска по невестиным рюшам под тяжестью юбок. он стоит на мосту, ароматом заморских сигар подкрепляя решимость. но где-то в прохладных каютах юнга тихо лелеет в губах капитанскую плоть. слишком молод, чтоб спать в одиночку. на палубе жарко. он становится сумрачен. солнце устало стекло по Венеции сонной, на торсе его задержалось и коротким лучом подтолкнуло. красавицы взгляд стал последней наградой за нежность к цветущим глубинам. он едва улыбается. в темных каютах царят бездыханность и ласка. но солнце, что плавно убило казанову, уходит на мягкое дно вместе с ним, вспоминая любовниц, любовников, их ароматы, их оргазмы, их стоны. «усни, мой любимый, усни» – юнга шепчет. он солон. он – непобедимый романтик. 2001/02/06

1994

я погряз в тишине, я по-черному запил, ты умчалась к кому-то чужому на запад: в дюссельдорф, амстердам, черт возьми, копенгаген – пыль дорожную в пену месила ногами. а москва принимала измученным чревом все мои истерии, и, в целях лечебных, наливала мне водки. тверская жалела поворотом направо... поворотом налево... я слонялся по городу, как сифилитик, слушал каждое утро: болит, не болит ли место в теле, где каждый твой локон запомнен. я срывал занавески с окошек, запоры с трех дверей нашей маленькой спальни. напрасно. я анализы крови лизал от запястья выше...выше... давился, и привкус металла оставался на небе. густой, как сметана. (плюс) друзья, приходившие ежевечерне, помогали мне встать, но тугие качели