Поздно вечером Лось отпустил рабочих и Гусева, погасил электричество, кроме лампочки над столом, и прилег, не раздеваясь, на железную койку, - в углу сарая, за треногой телескопа.

Ночь была тихая и звездная. Лось не спал. Закинув за голову руки, глядел на сумрак - под затянутой паутиной крышей, и то, от чего она назавтра бежал с земли, - снова, как никогда еще, мучило его. Много дней он не давал себе воли. Сейчас, в последнюю ночь на земле, - он отпустил сердце: мучайся, плачь.

Память разбудила недавнее прошлое... на стене, на обоях - тени от предметов. Свеча заставлена книгой. Запах лекарств, - душно. На полу, на ковре - таз. Когда встаешь и проходишь мимо таза - по стене, по тоскливым, сумасшедшим цветочкам - бегут, колышатся тени предметов. Как томительно! В постели то, что дороже света, - Катя, жена, - часто, часто, тихо дышит. На подушке - темные, спутанные волосы. Подняты колени под одеялом. Катя уходит от него. Изменилось, недавно такое прелестное, кроткое лицо. Оно - розовое, неспокойное. Выпростала руку и щиплет пальцами край одеяла. Лось снова, снова берет ее руку, кладет под одеяло. "Ну, раскрой глаза, ну - взгляни, простись со мной". Она говорит жалобным, чуть слышным голосом: "Ской окро, ской окро". Детский, едва слышный, жалобный ее голос хочет сказать: "открой окно". Страшнее страха - жалость к ней, к этому голосу. "Катя, Катя - взгляни". Он целует ее в щеки, в лоб, в закрытые веки. Но не облегчает ее жалость. Горло у нее дрожит, грудь поднимается толчками, пальцы вцепились в край одеяла. "Катя, Катя, что с тобой?.." Не отвечает, уходит... Поднялась на локтях, подняла грудь, будто снизу ее толкали, мучили. Милая голова отделилась от подушки, закинулась... Она опустилась, ушла в постель. Упал подбородок. Лось, сотрясаясь от ужаса и жалости, обхватил ее, прижался. Забрал в рот одеяло.

На земле нет пощады...

Лось поднялся с койки, взял со стола коробку с папиросами, закурил и ходил некоторое время по темному сараю.