Делалось солнце само ярче от блеска их глаз.

Зрелище это в унынье меня не ввергало - напротив,

С юною пылкостью им тешил я душу и взгляд.

Ни подавить любопытство, ни скрыть восхищенье не в силах,

Я при встрече порой в очи им очи вперял.

Так и увидел меж них я ту, что всех прочих затмила,

Ту, чьи взоры во мне пламя недуга зажгли,

Ибо прекрасней ее не могла б и Венера казаться.

Счел я, что перед собой вижу царицу богов.

Гнев на меня затаив, Купидон мне подстроил ловушку:

С девой прекрасной меня он злоумышленно свел.

Спрятался неподалеку божок вероломный в засаде

И наготове держал стрелами полный колчан.

Время не стал он терять и, позицию быстро меняя,

С девичьих уст и ланит, персей, чела и ресниц

Мне в беззащитную грудь смертоносные стрелы направил.

Горе! Без промаха цель ими была пронзена.

Сердце зашлось у меня от боли, досель незнакомой.

Разом охвачен я был пламенем страстной любви.

Та же, кто в муке моей была мне единой утехой,

Скрылась, и не сумел взгляд мой ее отыскать.

Дальше пошел я растерянно, полон немою печалью,

Но не раз замедлял шаг, порываясь назад.

Тело покинув, мой дух стремился вослед незнакомке.

Плакал я, чтоб облегчить горечь потери своей.

Так об утраченном небе, откуда был сброшен на Лемнос,

Сын Юноны Вулкан после паденья скорбел.

Так и Амфиарай, с колесницею в Орк низвергаясь,

Взоры назад устремлял вслед исчезавшему дню.

Что же мне делать, несчастному? Сломленный бременем горя,

Я не могу ни любить, ни позабыть о любви.

О, если б вновь довелось мне свидеться с милою девой,

Я бы поведал в слезах ей о терзаньях своих!

Может быть, все же душа у нее адаманта не тверже;

Может быть, внимет она скорбным моленьям моим...

Разве страдал кто-нибудь от любовного пламени горше?