Был он прелестью схож с Ганимедом, Юпитеру милым,

Что на Олимпе нектар богу влюбленному льет,

Или с пленившим наяд и навеки похищенным ими

Гилом, который на свет Феодамантом рожден,

И не портил ее, а, напротив, усиливал только

Гнев, разгоравшийся в нем с каждым мгновеньем сильней.

Рек он: "Коль скоро, несчастный, примера других тебе мало,

Мощь десницы моей ныне изведаешь ты

И, оказавшись одной из жертв моего самовластья,

В людях почтенье ко мне казнью своей укрепишь.

Разве ты позабыл, что и сам победитель Пифона

Должен был передо мной гордую шею склонить?

Разве, к Пенеевой дочери страсть ощутив, не сознался

Феб, что больнее разят стрелы мои, чем его?

Даже парфяне, которые бегством победу стяжают,

Луком владеют не столь ловко и метко, как я.

Мне в искусстве стрельбы был не равен охотник кидонский,

Первенство в ней уступил женоубийца Кефал.

Верх неизменно я брал над Гераклом и другом Геракла.

Был побежден - и не раз - мною гигант Орион.

Вздумай предвечный Юпитер метнуть в меня молнию с неба,

Я бы ее упредил острой стрелою своей.

Если ж по-прежнему ты трепетать предо мной не желаешь,

Я в назиданье тебе в сердце тебя поражу,

И не надейся, глупец, что от ран защитит тебя муза

Иль уврачует змея Феба-целителя их".

Так он промолвил и, за спину лук золоченый закинув,

Скрылся, чтоб отдых вкусить на материнской груди.

Я же улыбкой ответил на эти ребячьи угрозы:

Страха мальчишка-божок мне ни на миг не внушил.

Часто гулял я тогда, подражая согражданам в этом,

То по садам городским, то по окрестным лугам.

Мимо меня взад-вперед то и дело со смехом сновали

Девы, чьи лица равны лику богинь красотой.

Полдень при их появлении вдвое светлей становился,